Жил-был старик со старухой. Жил, жил, да и помер, как час его пришёл. Взяла старуху тоска одной век доживать. Родила она тогда себе сыновей, семерых сразу, чтоб веселей было. Симеонами назвала, в мужнину честь. Другие-то имена старуха все позабыла — давно уж жила вдали от людей.
Вот растут Симеоны не по дням, а по часам. Все красавцы удалые, все равны как на подбор, один в одного, точно яйца от одной пеструшки — близнецы, одним словом, однояйцевые. Кабы были в округе девки — тяжко б им пришлось: поди выбери себе, кто больше люб, когда они все на одно лицо, и на одну стать к тому ж! Да не водилось под боком ни девок, ни людей, и братьям Симеонам одно оставалось: с утра до вечера в поле пахать, мысли, значит, всякие от себя отгонять.
И вот случилась такая оказия, что ехал тою стороною царь. С охоты ли, а может, от полюбовницы своей — того уж теперь не выведаешь. Глядит: семеро парней в поле землю пашут. А царю-то всё интересно, справный был государь, хозяйственный; может, думает, заговор супротив него мыслят, вот и собрались такою толпою. И посылает он своего посыльного, что нарочно для таких случаев при нём был:
— А ну иди-ка ты, — говорит, — посыльный, вон к тем мужикам, разузнай, кто таковы да чего задумали.
Побежал посыльный к Симеонам, говорит, так, мол, и так, послал меня государь наш. Испросить велел, чего вы тут делаете да откуда такие взялись. А Симеоны его обратно посылают хором:
— А ну иди-ка ты, посыльный, да по матушке, и передай царю нашему батюшке, что мы тут пашем, как проклятые, отцову землю, а зовут нас Симеонами. Братья мы промеж собой, близнецы одноимённые да однояйцевые.
Воротился тот к царю, поплакался, что Симеоны его разобидели, да всё, что близнецы велели, передал: и про имя одно, и про яйцо.
[читать всё…]
